A A A






Наталья Созонова

По горячим следам «Флаэртианы». В день показа фильма «Песни для Кита» мы пообщались с автором картины Русланом Федотовым. Режиссёр рассказал о любимых документалистах, учёбе у Марины Разбежкиной, а также поделился подробностями жизни своей героини. Напомним, лента была удостоена специального упоминания жюри и тепло встречена зрителями фестиваля.

Про личный опыт

– Когда началась ваша любовь к документальному кино? Откуда тяга к нему?

– Очень давно. Я из Белоруссии родом. Жил в Могилёве, учился на архитектора, но понял потом, что это не то, не моё. Мы начинали снимать на веб-камеры, потому что не было камер никаких. Снимали то, что могло возле компьютера происходить. Потом я ставил свой компьютер на балкон, чтобы оттуда можно было снимать. Но этого было мало. Когда подарили камеру, первое, что я сделал – просто снимал сверху пьяниц, которые по улице ходили. У нас странный район был. И вот я эту улицу снимал, снимал…А потом поступил учиться на оператора.

Отучился, и первый док мы сняли как раз в Могилёве. Ко мне тогда приехали друзья, операторы. Попросили показать город. Мы погуляли по городу, а потом я им говорю: мол, поехали в такой район, где, мне кажется, интересно будет. И нас нашли детишки возраста 11-12 лет. Хулиганы немножко такие. Мы начали их снимать, и получился маленький фильм. Даже не фильм, а зарисовка. Мы отправили её на докфест. Её взяли. Мы приехали в Москву, и с того момента я понял, что очень хочу заниматься документальным кино.

В Белоруссии документальное кино было не такого уровня, а в России всё кипело. Особенно в Москве эта концентрация людей: и Костомаров (Павел Костомаров — российский кинооператор, режиссёр документального кино – Н.С) и Расторгуев (Александр Расторгуев — российский кинорежиссёр-документалист, военный журналист), и школа Разбежкиной, и Манский (Виталий Манский — российский режиссёр документального кино, президент фестиваля «Артдокфест»), и Дворцевой (Сергей Дворцевой — российский и казахстанский кинорежиссёр документального и игрового кино). Всё происходило там, и я переехал. Мы прямо компанией белорусов переехали в Москву, чтобы заниматься документальным кино.

– Я слышала, что есть интересная история о том, как вы попали на уроки к Марине Александровне Разбежкиной. Может, расскажете?

– Как раз тогда, с этим фильмом чёрно-белым, который попал на докфест (Об «Артдокфесте»), я написал письмо Марине Разбежкиной. Мы ехали в поезде, я писал ей письмо от нас от всех. И диск с работой мы туда положили. На докфесте я передал ей это письмо, а на следующий день мы списались. Она посмотрела фильм и сказала: «Приходите к нам в школу, покажите фильм», и мы с другом, с Колей, пришли. Так волновались! Показали фильм перед студентами. Посмотрели школу – очень захотелось сразу там очутиться! Но она (Разбежкина) в следующий год не набирала, как-то не складывалось всё, а жизнь в Москве была потяжелее, надо было работать. То есть мы были с ней знакомы, общались с её студентами, но учиться у неё не довелось.

Потом я пошёл в МШНК (Московская школа нового кино) на операторский. Потом мы сняли «Саламанку». Она была на Артдокфесте тоже. Но я всё равно в голове держал, что хочу попробовать их метод, их школу (Школа документального кино и театра Марины Разбежкиной и Михаила Угарова). Учиться я уже не мог, потому что поздно было туда идти, и получилось так, что мы закончили «Саламанку» (фильм Руслана Федотова и Александры Кулак, 2015 год), ничего долго не делали, но я всё равно хотел к ней. Не знал как, ведь у неё всё время много людей, она очень занята. А одна из её учениц сделала фильм и в Интернете на краудфандинговой платформе собирала деньги. На постпродакшн, по-моему. Один из лотов была консультация с Мариной Разбежкиной. И мы с моей подругой переглянулись и купили сразу 10 лотов! (смеётся) Разбежкина, конечно, нам сказала: «Ну, ребятки, вы что-то…», посмотрела на нас немного так. И вот, мы просто начали приходить к ней домой. Она очень круто готовит, поит чаем. Она дала задание, и через неделю я «принёс» ей Раду (героиня «Песни для Кита»).

Я под её эгидой делал фильм, приносил ей материал, она смотрела, советовала, очень много помогла. Грубо говоря, я так заочно поучился немножко у неё.

– А в чём вообще отличие документальных школ? Что было до Марины Разбежкиной и что есть теперь?

– Хороший вопрос. У меня было очень много операторских амбиций, тяготело всё очень к полуфикшн, много внимания уделялось картинке, а когда сильно думаешь о картинке, то упускаешь многое. А нужно много думать головой и по-разному смотреть на мир. И, например, она (Разбежкина) честно сказала: «Саламанка» ваша мне вообще не нравится. Да, вас на многие фестивали берут, конечно, это всё здорово, но я такого фильма от вас вообще не жду». А мы к ней за тем и пришли, чтобы попробовать что-то совершенно другое. И это противоположные фильмы. Те, кто любит «Саламанку», не очень любят новый фильм, а те, кому нравится этот, говорят: «Ну да, «Саламанка»  –  это непонятно зачем». Это нормально, это учёба. Есть клеймо такое, что если снял фильм, значит, режиссёр. Нет, это всё поиски. Ты пробуешь это, пробуешь то.

– Делать документальное кино – это больше работа или всё же призвание, видение какое-то?

– Когда ты занимаешься только документальным кино, нужно же кушать ещё, как-то жить, снимать, оплачивать. Свои фильмы – «Саламанку» и этот – мы начинали делать на свои деньги. Где-то заработаешь, снимешь заказной док или рекламу, эти деньги накапливаешь, а потом на свои снимаешь. Но есть ведь и другой путь, где ты делаешь то, что хочешь делать. В России с этим сложнее. И я это к тому, что для многих док – это такая же работа. Они делают своё дело, и это дело должно оплачиваться. В других странах с этим проще. Там есть действительно большие институции, фонды, которые это поддерживают, и это становится работой. Ты находишь что-то интересное, ты хочешь об этом сказать и ты знаешь, что есть люди, которые хотят это увидеть. Ева (Ева Озолина, автор фильма «Дано: Моя мать», участница международного конкурса) мне вчера красиво сказала, что это даёт возможность не делать ничего другого, что отвлекает. Это суперская схема, но к такому нужно прийти. У меня не получается так. Я зарабатываю деньги на чём-то другом. Теперь же меня трясёт, что я год ничего не снимал. Иногда я работаю как оператор документального кино, иногда есть очень интересные поездки, но я уже зависим от дока. Хочется что-то делать.

– Если не секрет, где ещё работаете?

– Последнее, что я снимал… Я был оператором документального фильма про футбольную команду «Локомотив», которая стала чемпионом (ФК «Локомотив» обыграл «Зенит» и стал чемпионом России по футболу 2018 года). Фильм ещё в процессе. Это крутой опыт – попасть в эту футбольную «кухню». Я не был фанатом, а тут целый мир вообще, очень интересно, но доступа не так много, чтобы сделать правда что-то хорошее. Плюс, это заказ. Как-то мы с Андреем Лошаком (российский журналист, репортёр, автор телепередач из цикла «Профессия — репортёр») делали заказ. Летали в Африку, в Пакистан, делали проект. Что ещё?  Недавно был хороший опыт. Сергей Ливнев, сценарист «Ассы», много фильмов снял, он снимал фильм в Израиле, и ему нужны были документалисты. И мы снимали документальные сцены для игрового фильма. Он вышел, но я его не смотрел ещё. Как оператор я ездил на Гаити, в Штаты. Это не мой проект, но я помогаю и так зарабатываю деньги.

– А в чём преимущество документального кино перед игровым?

– Это очень хороший вопрос. У меня очень часто случается, что я смотрю игровое кино, но оно не приносит удовольствия. Документальное кино – это жизнь всё-таки. Историй-то миллион хороших, но, когда ты видишь, что… Я сейчас посмотрел фильм, он как раз сделан на границе, это фильм «Америка». Про старушку из Мексики. Он практически сделан по правилам. То есть как снято, монтаж, выстраивание истории, всё очень-очень напоминает игровой фильм, да. Но оттого, что ты понимаешь, что это реальный человек, реальная история… Пусть они там как-то работали над этой реальностью и превращали её в такой более подаваемый, в фикшн что ли, но фильм очень сильный. И сильный как раз потому, что это реальность. Не знаю, как это объяснить. Там могла быть актриса, которая бы здорово сыграла, но, когда ты смотришь игровое кино, ты видишь свет, видишь, что это актриса, знаешь, что она после этого пошла в буфет. Она мастерски отыграла, но это отыгрыш, а в реальной жизни никто не играет. Это подкупает. Игровое я тоже люблю, но авторское, где есть язык, где видишь режиссёра.  Не столько сами истории интересны, сколько его видение. Не что он рассказывает, а как он это рассказывает. В доке с этим тяжелее, потому что нужно баланс найти между реальностью и своим взглядом.

– Можете любимых авторов назвать?

– Именно документального кино?

– Да. Или любимые работы, которые могли бы посоветовать посмотреть.

– Конечно, я очень люблю легендарный фильм «Акт убийства» (документальный фильм режиссёра Джошуа Оппенхаймера, удостоен премии BAFTA и «Золотого медведя» Берлинале). Это нечто невозможное. Я очень люблю фильмы Михаэля Главоггера (австрийский кинорежиссёр-документалист). Он погиб в Африке не так давно. Я очень люблю у Расторгуева фильмы, у Костомарова. Это ребята, которые надолго в истории останутся. Жаль, что Паша уже ушёл в игровое, а Расторгуев погиб. Но это мэтры. У Дворцевого фильмы хорошие. По фестивалям много кино смотрю, и вот «Об отцах и сыновьях» – очень мощное кино. Сирийский фильм про деревню, где зарождение радикализма показано практически. Очень мощный фильм. У меня нет любимых, но каждый год появляются 1-2 фильма.

– С чего начинается документальный фильм? Я имею в виду отправную точку в процессе создания. Это герой, это идея, какая-то мысль?

– Пока с героя. Есть люди, которые живут, и у них всегда есть идеи. Например, так у Виталия Манского. Помню, он недавно спросил: «Как вы так живёте? У вас нет идей!». А у него всегда есть 5 или 6 идей в голове, о чём снимать. У меня наоборот происходит. Пока это был человек. А вообще, это то, что будоражит. Ты просыпаешься и думаешь об этом. Оно застревает в голове. Пока не начнёшь разбираться, не сможешь спокойно жить. На самом деле, документальное кино не для того, чтобы просто снять, рассказать о чём-то. Это для того, чтобы понять ситуацию, которая тебя беспокоит, почему она беспокоит. Это самокопание, это разговор с собой. Например, я снимал фильм. Он ведь не фильм про бездомную женщину. Здесь не результат впечатляет больше, а то время, которое ты проживаешь с героем. Столько вопросов самому себе: что происходит? как ты на это реагируешь? почему так себя веду? почему она себя так ведёт? Документалисты всё немножко больные люди. Они всегда что-то ищут, копают, и процесс – ответ на множество вопросов. Как-то пафосно, кажется, звучит.

О фильме

– Вовсе нет. Мы как раз плавно подошли к фильму. Вы говорите, что фильм начинался с героини. А где вы нашли её?

– Как раз с того момента, как Марина Александровна сказала мне «иди и ищи», я много бродил и думал: что меня трогает, кто мой герой, в какой среде его искать. Это сложно, если это не тот случай, когда ты прочитал какое-то журналистское расследование и тебя начинает «штырить»: оо, я хочу туда поехать, посмотреть. Или смотришь какое-то кино и в нём обнаруживаешь какой-то вопрос, который тебя всегда волновал, и начинаешь думать. А тут было задание найти героя, и это было самое сложное. Я бродил вокруг да около, ничего не понимая, а потом поехал в место…Есть в Москве с советского времени ещё такое фриковатое место – блинная. Она работает круглосуточно. Прямо культовое место. Там кушают таксисты, ДПСники, полицейские, хипстеры, бомжи, какие-то актёры из соседнего театра заходят выпить чего-нибудь. Причём, там не продаётся алкоголь, сами приносят. Там такие грубые, эпатажные работники. У них там даже есть местный шериф. Немножко деформированные там люди. В общем, место силы. Я засел там с супом и выжидал, рассматривал людей – и так встретил свою героиню. Она туда пришла со своим парнем. У неё такая мягкая игрушка одетая. Она поставила её на стол, и они начали кормить её пельменями тихонечко. Игрушку. И тут я уже понял, что пассажиры мои.

– Кит – это тот, кто с ней был?

– Не ясно, кто такой Кит. Она много кого так называет. Кит – это как друг что ли. Кит – это и игрушка, и парень. Тот, кто рядом с ней. Я был Китом какое-то время (смеётся). Она так называет: «Китс, Китс, Китс». Я просто вышел из кафе и пошёл за ними, хотел посмотреть, куда они идут. Они пошли спать в электричку. Я поехал с ними. И всё. Потом рассказал про задание, что буду снимать кино.

– Наверняка она рассказывала о себе. Какая предыстория у Рады?

– Да. Там сложная история. Она гражданка Молдовы, когда-то приехала в Москву работать, у неё были муж, сын. Сын учился в морском училище в Питере. Там погиб в 18 лет, упал с лестницы, какая-то нелепая смерть. Развелась с мужем. Были у неё странные персонажи потом. Не могу сказать стопроцентно, кто знает вообще, что правда, а что нет. По её рассказам так. Были полумужья: один был наркоманом, погиб. В конце концов, она осталась на улице и уже лет 7 ведёт бродяжнический образ жизни. Жила на чердаке, часто ночевала на вокзалах. Но она всегда работает, что меня и зацепило. В основном фильмы про бомжей унылые, тем более, у нас. В южных странах бродяги как-то лучше живут, в Калифорнии, например. В России я таких не видел, а эта женщина борется за свою свободу, за свой придуманный мир.

– Сколько времени вы с ней «прожили»?

– С момента знакомства и до того, когда я закончил снимать, прошёл год. Но я очень много уезжал. Жалею, конечно. Так съёмочных дней было немного, около 25, но они были растянуты на протяжении года. Я очень много упустил. Упустил, как обоих её парней посадили в тюрьму, сначала одного, потом другого. Вот.

– А теперь с ней что?

– Кстати, сегодня ночью я лечу в Петербург на «Послание к человеку» (международный кинофестиваль документальных, короткометражных игровых и анимационных и экспериментальных фильмов, проходящий в Санкт-Петербурге) и везу её из Москвы, а фестиваль помогает. Она приедет в Питер. Там живёт её сестра. Они, кстати, очень похожи. По её рассказам, чуть ли не близняшки. Там совсем грустная история. В Питере показ был раньше, и она (сестра) не хотела туда прийти. Может, в этот раз увидимся.

Сейчас она (героиня) чистит подъезды и живёт в маленькой каморке в подъезде. Нелегально, конечно. Она приедет в Питер, и я хочу с ней гулять, чтобы она немножко отдохнула. Она так много работает, а сама очень миниатюрная, маленькая и уже очень больная, на самом деле. Такое прошлое. Здоровье подкошено, 7 лет на улице, представляете? Её продувает, она всё время замерзает.

– То есть это нормальная история, что автор и герой, после того как съёмки заканчиваются, продолжают поддерживать связь?

– Не всегда. Всегда разные истории. Я очень хочу с ней поддерживать связь, помогать всячески, даже финансово как-то. А почему нет? Она работает, получает зарплату, живёт чуть лучше. Конечно, она мечтает о тёплом доме. А в Москве, там всегда тяжелее жить. И я с ней общаюсь, и много людей из документалистов, из «разбежкинцев», писали ей. Она иногда в гости к ним заходит на чай. Самое хорошее в том, что я появился в её жизни, чуть-чуть появилась надежда у неё, что не всё так печально. Многим молодым людям она нравится, её образ. Она, конечно, и упрямая немножко, чересчур наивная, но она очень умная и притягивает людей своей борьбой, своим стержнем.

– В интервью «Радио Свобода» вы сказали, Рада вас притянула тем, что похожа на вашу мать. Чем?

– Нда, меня там понесло немного (улыбается). Просто… Я помню своё детство. Мы жили небогато, ниже среднего, можно сказать. И моя мама выдумывала какие-то штуки, лайфхаки. Я только потом понял, как это было круто, что она выдумывала разные трюки, как можно без денег жить весело. Это примерно как в том фильме, где отец с сыном попали в плен во время Второй Мировой войны. Видели его, наверное (фильм Роберто Бениньи «Жизнь прекрасна»). Они попали в плен, и он сыну придумал игру, где в конце сын выиграет танк. А плен – это всё ненастоящее. Там всё утрировано, всё чересчур театрально, но отчасти в детстве я чувствовал это. Мама не давала унывать, придумывала какие-то развлечения. И вдруг я увидел то же в Раде. Она понимает, что жёстко живёт: она просыпается – ей холодно, она всё время боится, что её могут найти, выгнать, выгнать с работы. Она живёт страхами, но она настолько их перебарывает, придумывает что-то. «А, зачем унывать?» – даже если она себе это искусственно говорит, это крутая маска. У мамы моей было что-то такое, и я почувствовал, что-то близкое. 

– Насколько вообще эмоционально тяжело? То есть у вас своя жизнь, у героини своя. Разные миры почти.

 Было странно. Мне всегда было чуть-чуть стыдно, потому что я ей чего-то не договаривал. Конечно, она видела, что я из другого социального слоя. Да, мы живём в центре, снимаем большую квартиру с друзьями, а у неё этого дома нет, и я не могу позвать её. Это всегда сложно. Был момент, когда мне было очень холодно, я с камерой, очень уставал физически и морально. Она очень много говорит. Иногда были дни, когда я на пределе был. Прощался с ней, как будто бы садился на автобус, а сам на такси ехал домой, потому что выключался просто, под утро уже. А она нет, она ещё шла, 2 часа спала в электричке и потом ходила заряженная. А я не мог, ехал на такси домой, ел тёплую еду. Сложно, что ты не можешь быть с ней, не можешь играть, что живёшь такой же жизнью. Приходилось искать баланс. Жаловаться не на что, но это непросто. Например, она кушает, и ты с ней. Она может купить себе сырок за 25 рублей и полбатона, а я что-то другое хотел бы, но покупал сырок, батон, и вместе мы ели в электричке.

– Одно дело – покушать с ней, другое дело – какие-то более интимные моменты. Съёмки в уборной, съёмки в душе...

– Это ей ОК, она не сильно переживала.

– А вам-то как?

– А мне нормально. А чего? Вот она красила волосы, а потом захотела справить нужду. Мне что, уходить оттуда? Нет. В голове, конечно, срабатывает, что я это покажу как-то более…

– Не было неловкости?

– Есть какая-то лёгкая неловкость у неё. У меня нет, правда. Это я ещё не всё показал. Иногда ухожу просто, в более тяжёлые моменты. Этически. В душе была неловкость. Я её предупреждал, что буду снимать общим планом, рассматривать тебя голую мы не будем, но этот кадр должен быть, я просто буду его снимать. Она сначала: да-да-да, а когда момент настал, начала сомневаться. Сотрудники тоже почувствовали нездоровую ситуацию, когда парень пришёл с бродягой, с камерой, и снимает её голую, как она моется.

– Что это было за учреждение?

– Это санитарная служба. Они отмывают бродяг, прожаривают одежду от вшей. Хорошие женщины, спасибо им большое, спасибо, что вообще пустили меня туда после 6 дней в попытках договориться, чтобы пустили меня снимать туда. Отсылали, оттягивали, вся эта бюрократическая волокита. А мне нужно было это снять. Рада уже говорит: «Я не могу, меня кусают, давай уже быстрее снимай» (смеётся). А я говорю: «Да завтра, завтра», а сам понимаю, что это же супертяжело. Чувствовал себя уродом просто. Мне нужно это в фильм, а человеку нужно помыться. Но кадр был нужен. И Марина Разбежкина, когда узнала, что этот процесс будет, сказала: «Это будет твой финал».

В камеру летели брызги, запотевало всё. Мы ещё с мороза зашли, 20 минут ждали, чтобы она отпотела. Но получилось в итоге, по-моему. Сцена хорошая.

Немного об этике

– Тогда такой вопрос: доля вмешательства режиссёра в документальном кино. Помочь в трудной ситуации или снимать? Насколько допустимо вмешательство?

– Это такой вопрос, о котором на интервью сказать, а потом думать. Всё зависит от ситуации. Если понимаешь, что это нужно фильму, что это сделает его чем-то большим, ты берёшь на себя ответственность и говоришь: «Да, я могу это снять». Как солдат, наверное. Если ты понимаешь, что ты это снять не можешь, и нужно просто помочь, то иди и помоги.

– Хорошо, но знаете наверняка о фотографе, который получил Пулитцер…

– Да, фото птицы и умирающей девочки.

– Именно.

– Это уже крайность.

– Да, но ведь и у документалиста может быть ситуация схожая.

– Может. У меня, слава Богу, не было пока. Я постоянно задаю себе этот вопрос. Если, например, снимаешь героя, который… Недавно с таким встречался. Он слишком многое понял и не прочь совершить суицид. И вот я моделирую ситуацию: снимаешь долгое время человека. Этот человек хочет совершить самоубийство. И, может, это для него будет счастьем. И ты спросишь у него, можно ли это снять. И он ответит: «Да, конечно, ты ведь снимаешь меня. Я просто хочу это сделать». Я буду думать над этим очень сильно, но в целом… Только я наверное не смогу потом ездить по фестивалям с этим фильмом, потому что меня загрызут. Но я буду понимать, что… Например, мексиканцы, да все южные страны так легко относятся к смерти, для них это просто часть жизни. Я не знаю. Я сейчас смело думаю. Нужно в законодательстве узнать, наказуемо ли бездействие во время  того, когда ты знаешь, что человек может убить себя.

– Знаете, слышать, когда вы говорите «смогу ли я съездить на фестивали». А жить с этим вы сможете? (шутливо)

– Пока такой ситуации не было. Мы можем лишь (улыбается) гадать, что будет, а что нет, но…А как?

– Для многих людей, обычных, не тех, кто снимает, это тяжело, когда на глазах умирает человек. Травма психологическая остаётся. А как режиссёру тогда быть?

– А я не знаю. Могу наплести сейчас всё, что угодно (улыбается). Когда столкнусь, я вам расскажу. И может вообще стану отшельником.

– Это интервью было бы бомбой, наверное.

– Это было бы бомбой? (улыбается) Я думаю, где-то есть такое. Представляешь, как это? (взволновано). Тут достаточно посмотреть какой-нибудь военный фильм, где смерть – это почти повседневность.

– Думаю, что одно дело – военные действия, и совсем другое – мирная, обычная жизнь.

– Мм... Иногда некоторые вещи, не связанные с самоубийством, с жизнью и смертью, заставляют даже сильнее задуматься о том, что ты можешь сделать. Споры были по поводу многих фильмов, где режиссёр видит, что полная жесть, ребёнка нужно достать из неблагополучной семьи, и если он не сделает этого, не обратится куда-то, то будет беда. Иногда люди не делают этого, и за это их осуждают. Или он всё же сделает что-то, и всё равно подвергнется… Эти вопросы очень скользкие, всегда будут две стороны. Правды нет нигде и никогда почти.

– Спасибо, что поделились. У меня ещё есть вопрос о названии. Почему «Песни для Кита»?

– Не знаю (улыбается). Я неуверен был с этим названием. Было ещё несколько, но они были хуже (смеётся). Название странное. Она очень много поёт. Для кого эти песни?

– Для друга?

– Да. А может, и нет. Странное название. Хотя в Европе вопросов о названии не возникало. Там скорее возникал вопрос, что вообще происходит на экране (улыбается).

– Расскажете о планах?

– В поиске. Недавно ездил с подругой на Алтай, только вернулся. Пока нет какой-то темы. Пристреливаемся.

– Но мы в принципе можем вас увидеть на следующей Флаэртиане?

– Не знаю, но было бы здорово. Крутая локальность, всё в одном месте, не нужно никуда бежать. Мне тут нравится.


198
0
28 сентября 2018
Комментарии


Войти через социальные сети:

№4 (4) декабрь 2014

Интервью с Павлом Печенкиным о фильме "Варлам Шаламов. Опыт юноши", признанном лучшим среди документальных участников на фестивале "Сталкер", репортажи с "Кинопробы" и мастер-класса Любови Мульменко, беседа с критиком журнала "Сеанс" Марией Кувшиновой, рецензии на "Как меня зовут" и "Неизвестный фронт. КУБ против Цеппелина", очерк о новой книге нон-фикш Владимира Киршина и многое другое - читайте в декабрьском выпуске газеты "Субтитры".