A A A






Анастасия Кожевникова

В середине мая в Севастополе прошел международный кинофестиваль «Победили вместе». Среди режиссеров там оказался целый ряд начинающих авторов со своим искренним кино. Они показывали фильмы на конкурсе киношкол и «Актуально: Донбасс». Четверо из них рассказали «Субтитрам» о себе и о кино будущего. 

Полина Завадская. Режиссер фильма «Верила-верю» (в соавторстве с Марией Кособоковой)

Я из Беларуси, родилась в Минске. Потом мы переехали в город Гродно, потому что маму как актрису распределили туда. Там я закончила школу с углубленным изучением французского. Был только небольшой перерыв, когда я уехала в Варшаву учиться в католическом лицее. Как-то к маме приехал друг Альгерд и сказал, что хочет отправить туда свою дочку, но нужно приставить к ней кого-нибудь постарше. Мама дала мне на размышление одну ночь.

Меня взяли, но проучилась я один год вместо трёх. Это как раз был бурный подростковый период, жесткие правила и режим монастыря мне не нравились. Как-то пошла в парк и услышала музыку. Просто откуда-то бум-бум-бум. Оказалось, это офигенный панк-рок концерт, я осталась там танцевать и опоздала. Пришлось перелезать через калитку со штырями наверху и заходить с чёрного входа.

Вообще меня очень увлекало всё, что происходит вокруг. Я убегала из дома, были какие-то дикие влюблённости детские. Парень говорит: «Давай в 11 встретимся у дуба» — убегаю в окно. За мной бежит отчим и кричит: «Если я тебя догоню — вся задница будет синяя». Я кричу: «Не догонишь!» Но это уже после лицея. Там сильно стали навязывать католичество, а я против навязывания любой точки зрения. Когда уходила, оставила на двери матерный стишок на польском, подружки мне потом говорили, что мне запретили на 100 метров к этому лицею приближаться.

Потом я поступила в Белорусскую академию искусств на режиссера кино и телевидения. Мой биологический папа — режиссёр, поэтому я захотела узнать что-то об этой профессии. Прочитала Михаила Ромма и поняла — это то, что мне нужно. Ну, думала, если не возьмут на режиссуру, пойду на переводчика или следователем — мой отчим в прошлом прокурор, я читала книги о криминалистике. Всё не прошло зря — сейчас я работаю в «Судебном репортере».

На режиссера я все-таки поступила. Нас не учили снимать кино, мы занимались только телевидением. Я проходила на местном канале практику недолго, потому что побрилась налысо, и мою прическу никто не оценил. Стали шутить неприятные шуточки. Помню, стою у этого здания, через 15 минут эфир. Сейчас сигарету выкурю и пойду. Одну, потом вторую. Уже за ручку взялась дверную, пять минут осталось. Тут я понимаю, что не хочу туда — мне это не нужно. Вместо практики сидела в общежитии всё лето и смотрела Антониони, Феллини, Годара. Затем подруга предложила быть ведущей передачи про агротуризм. Мы приезжали в село, ели пироги: «Здравствуйте! Мы в селе Бабушкина радость. Вот Вера Анатольевна и ее домашний самогон. М-м-м, какой самогон!»

Уехала в Петербург поступать в театральный. Попала в «ад Андреева» и ушла: я не воспринимаю агрессию как метод обучения. Позже попала работать в детский музыкально-драматический театр, на четыре года загрузила себя работой по полной.

А потом я съездила на Байкал и всё переменилось. Я поняла, что хочу заниматься документальным кино. Оно живое, происходит здесь и сейчас. За этим интереснее смотреть. Ты никогда не можешь быть уверен на 100%, как он сложится. Сейчас это дело жизни. На «Летней школе» мы познакомились с Дашей Хреновой, которая меня позвала снимать «Верила-верю». Для меня это был суперкрутой опыт. Я люблю экстремальные всякие штуки. «Чем хуже, тем лучше» — мой девиз. Думаю, фильм у нас с Машей Кособоковой получился, хотя мы плакали время от времени.

Мне нравится фильм Костомарова «Жар нежных», где упор не на прекрасные пейзажи, а на происходящее в кадре. Ритм должен быть у фильма. Это должен быть ФИЛЬМ, а не изрыгания чувств. Я видела документальный мультик «Что я здесь делаю» недавно, с записанными разговорами. Кино может быть и таким. Самый класс — «Летающие врачи Восточной Африки» Вернера Херцога. Мне было и смешно и грустно — как в жизни. А когда ты просто смотришь, как кто-то страдает — это не смешно и не грустно, а непонятно зачем. Меня удивил фильм «Последний лимузин» про ЗиЛ. Я показала его своей бабушке, и она сказала: «Вот еще! Придумали! Никогда такого не будет!» Вот таким должно быть кино. Оно должно быть как художественное. Вот это класс, это вау.

Мария Кособокова, режиссер фильма «Верила-верю» (в соавторстве с Полиной Завадской)

Я жила в Новосибирске напротив школы с углубленным изучением французского, рядом была музыкальная школа и дом культуры. Само это место меня подталкивало вести гиперактивную жизнь. Я танцевала, участвовала в спектаклях на французском, писала в школьную газету. В итоге я поступила на международные отношения, но кроме французского мне ничего там не нравилось.

Встретила тогда своего друга, он мне говорит: «Я знаю, куда тебе нужно. Мои друзья в центре делают молодежное телевидение в квартире». Прихожу туда: в первой комнате монтируют, во второй звукозапись, на кухне разговоры — какой-то другой мир. Мы стали снимать молодёжные новости про культуру. Мне нравилось находиться в гуще событий, знакомиться с людьми. И сейчас это способ познания жизни. Когда хочется узнать о ком-то больше, понять его, то будучи обычным человеком просто так не подойдешь — а с камерой говоришь: «Я хотела бы снять про вас кино». Ну, это не так происходит, конечно. С казачьим ансамблем, про который мы фильм снимали, вышла мистика знакомств.

Когда я попала в «Летнюю школу», моими мастерами стали Дарья Хренова и Влад Кеткович. С Дашей мы больше общались, сдружились, и однажды она нам с Полиной написала, что есть интересная тема, подает заявку на грант в Минкульт. Я не знала, как снимать кино с другим автором. Как при этом приблизиться к человеку, чтобы он не обращал на внимания на камеру. И вот Даша пишет: «Мы едем снимать». Она присылает запись песни ансамбля в не очень хорошем качестве, и я думаю: «Боже мой. Поют так себе, нужно ехать в какую-то глушь». Поначалу было тяжело: Москва-Париж, а тут люди простые, нужно с ними жить. Мы с Полиной друг друга дополняли. Но думали, что это провал. До сих пор не верится, что получилось.

Премьера фильма у нас прошла на «Киношоке» в Анапе, потом мы поехали на «Святую Анну» и везде получили специальные призы жюри.

Многим моя жизнь кажется цепью каких-то странных событий, но для меня все логично: связи с общественностью — телевидение — пиар. Потом я поняла, что хочу пожить за границей и случайно поступила в Сорбонну. Там я познакомилась с директором фестиваля Voices в Вологде. До этого в Новосибирске о доке почти никогда не говорили. Там есть фестиваль «Встречи в Сибири», но на нем не показывают новое, свежее кино как на «Артдокфесте». Мне предложили поработать на фестивале в Вологде. Все крутили пальцем у виска: живешь в Париже, едешь работать в Вологду. А там много европейского кино, залы полные.

Потом я переехала из Парижа в Москву и начала карьеру оператора. Сейчас я благодарна Вселенной за то, что документальное кино набирает популярность. Люди всегда знали, что происходящее в жизни порой интереснее, чем то, что показывают в кино. Но как-то укоренилось, что док — это история, архивы, про прошлое. А потом появились режиссеры, которые дали понять — да ни фига. И теперь смотреть такое кино интересно. Мне нравится, когда документальное кино смотрится как игровое: свет, композиция, качество картинки, операторские приемы из игрового кино. Когда я вижу, что с естественным светом работают как с искусственным — у меня визуальный оргазм.

Но самое главное — насколько ты сближаешься с героем. Важно еще, чтобы у него происходили события, за которыми интересно следить, как в игровом кино. В нашем фильме тоже есть такие события: я вот ни разу у гадалки не была. А вечеринка в клубе Лучегорска? Полина хотела еще заснять роды одной из героинь, но нас не пустили в больницу. Виталий Манский, когда посмотрел наш фильм, сказал, что не хватило каких-то событий. Но и сами эти гастроли — тоже событие.

Есть фильмы, которые я посмотрела и поняла: хочу так снимать. Это «За пределом» про Маргариту Мамун и фильм «Зовите меня Тони» про мальчика, который всегда мечтал быть как Шварцнегер: и актером, и качком. Важно показывать личную жизнь героев. В игровом это легко, а в документальном — как приблизиться настолько? Или как в фильме «Кино для Карлоса» есть потрясающий диалог режиссера с тестем, когда он рассказывает о своей сексуальной жизни в молодости — все в фильме меняется. Это дико круто. Важна искренность и уверенность в том, что режиссер делает и как он это делает. Тогда все сложится.

Мне очень понравилось снимать в жанре комедии. Самые любимые фильмы — где я смеюсь и плачу. Мне сложно найти такого героя, было несколько провалов — я находила и искала новых. Теперь я думаю, что нужно начинать с себя. Нашла героиню. Мне кажется, это может быть похоже на «1+1». Иногда сама жизнь подсказывает сценарий, и мне дико это нравится.

Кирилл Власенко, режиссер фильма «Дай мне знак»

Я прожил в Туркменистане 17 лет. Негласно там было такое правило, что после школы сразу забирают в армию. А так как я русский, то не хотел служить в местной армии. Думали, куда переехать. Расскажу как есть все. В Турции я познакомился с одной девчонкой, общались по интернету. Она жила на Донбассе, там началась война и она как беженка уехала в Ялту. И вот я случайно ляпнул дома: «А давайте в Ялту?» В Крыму у нас никого не было, мы с мамой просто собрали вещи и уехали. С девчонкой той ничего не получилось, но я устроился учиться в шикарную школу, где мне попался учитель Игорь Гарьевич. Он скаут-мастер, походник, ездит в Тундру, хорошо знает Крым. Я целый год с ним ходил в походы и всё это снимал на камеру. Как-то с детства увлекался съемкой, первый ой фильм был вообще чокнутый. Не будем об этом.

Наступает время экзаменов. Во ВГИКе я прошёл первый тур, но мне сказали, что из-за ЕГЭ не прохожу. Стали искать варианты и нашли в Беларуси. Сейчас я студент Белорусской академии искусств, режиссёр телевидения. Обучение, по-честному, не очень меня удовлетворяет, но стараюсь пробиваться. Кроме кино не вижу себя ни в чём.

На третьем курсе нам нужно было снять фильм-портрет. Я заранее знал, про кого я буду снимать — это мой педагог, с которым я ходил в походы. Получился фильм «Гарич». С ним я попал на фестиваль «Победили вместе» в прошлом году. Я увидел все фильмы, меня это мотивировало. Приехал домой и просто ушёл в работу. Снимаю-монтирую, и мне всё время мало.

В 2016 году моя одногруппница попросила ей помочь снять интервью с командиром поискового отряда «Ангел». Через год они позвонили мне и предложили ещё приехать. Я поехал на учения, и тогда понял — вот оно. Я предложил снять про них фильм. Командир согласился, хотя думал, что я сольюсь.

А меня затянуло так, что я сам стал «ангелом». Мне повезло попасть на самый крупный поиск, когда пропавшего мальчика искали больше 2 тысяч человек. Снимал я всё сам. У нас есть такое выражение «режопер» — режиссёр и оператор в одном. Сложность еще была в том, что архивов не было. Я чуть не ночевал в офисе — все снимал. Часто люди не доверяют этим организациям. Я показываю, что деньги идут в нужное русло. И это благое дело — спасти человека.

Может, я не прав и нельзя слишком сильно погружаться в ситуацию. Но если режиссёр снимает кино, он должен снимать про то, что он хорошо знает. Когда зритель кино смотрит, он чувствует энергию.

Мне не нравится, когда студенты говорят: «Ой, это арт-хаус». Я благодарен преподавателям за то, что мне говорят: «Кирилл, снимай понятное кино». Снимать кино в Беларуси тяжело — нет денег. Люди не хотят платить деньги за то, чтобы подумать. Но знаешь что? Мне как-то один из членов жюри сказал: «Кирилл, у нас самая крутая в мире профессия». И снимать — это правда круто.

Андрей Кильдеев. Принимал участие в съёмках «Алеппо. Землетрясение» и «Дневник военкора»

Я родился в Донецке. Учился там в школе и поступил в технический университет. С первого курса устроился на 12-й канал. На этом канале я сначала монтировал, потом занимался оформлением канала — имиджевые заставки, рекламные ролики. Мне нравилась 3D-графика. Когда прогуливал школу, садился дома за комп и включал 3D Max, LightWave. Потом я понял, что в Донецке за серьёзное 3D никто платить не будет, поэтому пришлось сменить профиль. Думал уехать — нам с другом предложили работу в Новой Зеландии, но мы затормозили и никуда не полетели. Открыли свою компанию — всё рухнуло, работал специалистом по компьютерной графике в торговой сети — завалили работой, и я резко ушёл — три года работал в такси. Потом потянуло обратно, устроился в рекламное агентство и познакомился с людьми, которое производили пластиковые карты. Мы начали получать миллионные заказы. Вот тогда и началась война. Бах — Майдан, захват администрации в Донецке.

Хотя активные действия там начались в мае, до июня мы ещё работали. Потом всё остановилось. Я уезжал со своей невестой в Одессу, но сидеть беженцем — это не вариант. Вернулся домой, несколько раз пытался вывезти родителей, но отец сказал: «Не уеду». Когда рядом всё падало, они с мамой клеили дома обои. Хороший ремонт сделали.

Когда пришёл в РПА («Русская православная армия»), спросили, что я умею. В армии я не был из-за сильного сколиоза, поэтому сказал, что на телевидении работал — «О, дайте ему камеру и автомат». Выезжал на передовую и снимал, мог 3-4 дня там провести. Мне запомнился один момент. Недалеко от нашей части находится ДК Куйбышева, где выдавали гуманитарку, люди стояли в очереди. Целились, наверное, по нам, а попали в очередь. Когда один человек увидел фрагмент, спросил: «Это ежик мертвый?» А это не ежик был, это кусок головы. Погибли тогда семь человек.

Мне это не в новинку было. Когда я работал на телевидении, монтировал цикл передач «Постфактум» про криминал Донецка. Первый раз мне привезли оперативную съёмку с места, где группа подростков совершила групповое изнасилование с убийством и попыткой сжечь тело. Я после этого дней 10 не ел ничего — не лезло. Потом я ещё там насмотрелся жести. Даже когда отвыкаешь, это на подкорке остаётся. Меня часто называли сумасшедшим: всегда еду туда, где пожарче.

Когда мы уже работали, из Москвы приехал Костя Красноперов, который работал на СТС. Он нам подсказывал, как правильно всё снять. Мне нравилось, что нет никаких постановочных съемок. Потом он сказал, что хочет собрать из нашего материала фильм, и получился «Дневник военкора».

Сейчас я работаю в проекте ANNA-NEWS, выезжаю в горячие точки каждые три месяца. В будущем планирую снять фильм сам — взять одного героя, и с ним поработать длительное время, семью его показать, всё окружающее, а не только войну.

Я бы хотел, чтобы люди понимали, что происходит на войне, как они меняются. Сейчас в центре Донецка опять пробки — люди возвращаются. В аэропорту бой идёт, а рядом гуляют мамы с колясками. Это как сюрреализм какой-то. Не хочу, чтобы зритель вышел после фильма и сразу позвонил жене: «А что там на ужин?» Понятно, что мы не показываем события другой стороны, но я же не могу получить там аккредитацию на съемки. Как бы не выглядела правда, она ей остаётся.


521
0
27 мая 2018
Комментарии


Войти через социальные сети:

№4 (4) декабрь 2014

Интервью с Павлом Печенкиным о фильме "Варлам Шаламов. Опыт юноши", признанном лучшим среди документальных участников на фестивале "Сталкер", репортажи с "Кинопробы" и мастер-класса Любови Мульменко, беседа с критиком журнала "Сеанс" Марией Кувшиновой, рецензии на "Как меня зовут" и "Неизвестный фронт. КУБ против Цеппелина", очерк о новой книге нон-фикш Владимира Киршина и многое другое - читайте в декабрьском выпуске газеты "Субтитры".