A A A






Анастасия Кожевникова

Мария Столярова учится в ПГНИУ, пишет и фотографирует для интернет-журнала «Закамский быт». Примерно месяц назад ей этого показалось мало и она, без нытья о нехватке денег и даже камеры, объявила на «Планете» краудфандинговую кампанию по сбору средств для фильма о родном районе. Сейчас собрано уже 57% требуемой суммы а значит, кино будет. Мы поговорили о том, как она решилась на такой шаг, о микроклимате Закамска и быте.

– Когда мы договаривались об интервью, ты сказала, что не хочешь говорить по Закамск. Что случилось?

– Все начали писать про этот проект, когда я запустила кампанию: «Пермьактивная», «Звезда», «Текст». Андрей (один из основателей «Закамского быта») начинает мне присылать ещё другие ссылки, а там так тексты ужасно написаны. Звучит как шутка: «Студентка ПГНИУ снимает фильм про Закамск». Мне так было плохо весь день. В общем, не привыкла я к такому.

– А как ты себе это представляла? Ты была готова к тому, что будет такая реакция?

– Слушай, я вообще не думала ни о чём. Не посоветовалась даже ни с кем, поэтому произошёл небольшой казус: когда я написала, что мне нужно прокатное удостоверение, чтобы попасть на «Флаэртиану» (наличие прокатного удостоверения у фильма не гарантирует попадание в программу фестиваля — прим.), многие восприняли это так, как будто я специально снимаю для фестиваля и наверняка отдавали деньги, потому что «О, «Флаэртиана!».

– Как всё-таки ты решилась собирать деньги?

– Как-то Серёжа (ещё один из основателей «Закамского быта») отправил мне новость о том, что продюсер Ирина Журавлёва собрала почти три миллиона на фильм «Медведи Камчатки. Начало жизни». И говорит: «А давай ***м?» — «А давай». У меня уже был небольшой текст для универа (Мария начала снимать фильм для диплома — прим.). Я подумала: «А почему я не могу это сделать? Мне лень? Мне что, лень?!» А мне было лень. Потом я подумала, что нужно себя перебороть. И две недели я писала текст для «Планеты», корректировала с куратором, распечатывала договор. Это оказалось серьёзной историей.

– А ты думала, просто как на «Авито» зальешь?

– Да, но в итоге это вылилось в какую-то громадную историю. Сейчас я понимаю, что занимаюсь своим делом и мне на него не жалко времени. Мне нравится держать в руках камеру. Она как будто прямо вырастает из рук. Мне нравится наблюдать через это окошечко (видоискатель) за реальностью. Мне нравится, когда смотрят на тебя, а ты не чувствуешь, потому что перед тобой камера. Но сейчас мне стыдно за то, что я создаю какой-то шум.

– С какой эмоцией ты это говоришь? «Шум» — это движение или что-то мешающее, шумиха?

– Скорее второе. Когда люди знают о том, что ты делаешь, сфокусироваться сложнее. Уже пытаешься удовлетворить кого-то. Раньше такого не было: я снимала то, что чувствовала. Но этот шум заставил меня читать и смотреть всё, что связано с доком. До этого я занималась академической музыкой... а теперь? Что я себе позволяю?

– Ты чувствуешь себя обязанной людям, которые вложили деньги в твой проект?

– Наверное, нет. Я обязана выслать им фоторамки, купить камеру и делать фильм. Вложить в это силы. Может, Сергей будет переезжать в это время это же документальное кино, я не знаю сценария. Может вообще ничего не произойти. Я должна, как Марина Разбежкина говорит, войти в зону змеи. Знаешь, да? Если к змеям подойти близко, войти в их зону, они кидаются, а если нет, то они спокойны. Все честные документалисты снимают в зоне змеи. Для себя я создала такое правило нужно зайти в эту зону.

– Ты как-то формулировала для себя — подойти к человеку так близко для чего? Понятно, что ты снимаешь фильм, но, наверное, за этим ещё что-то есть?

– Сейчас я снимаю, как они живут. Если я захожу в эту зону и снимаю месяц, то они становятся такими, какие есть устают играть на камеру. Я уже буду знать, что не вру себе. А вне «зоны змеи»   выключаешь камеру и люди начинают говорить другое. Я заметила, во дворце им. Кирова директор говорит, что у него разная аудитория, и молодёжь тоже. В итоге захожу на мероприятие сидят все старики, потом выхожу, снимаю дверь заходят только старики и одна женщина с ребёнком. Всё.

– Когда он тебе это говорил, он это делал искренне или нет?

– Мне кажется, что люди не хотят себе признаваться в том, что всё плохо. У него действительно есть разная аудитория, но дети там как в школе. А взрослые туда приходят за досугом (это слово «досуг»), дети за ним туда не пойдут. И я поймала момент как раз «досуговый»: когда пожилые люди пришли посмотреть на того, кого они любят. Советчиной попахивает как будто не перестроился этот дворец. Человек говорил искренне, но он как будто чего-то не видит. Видно его бюрократический язык, это наталкивает на что-то подозрительное.

– Ты ещё постоянно сравниваешь Закамск с центром. А ты задавалась вопросом, что будет, если сравнить его с другими окраинами? Кислотными дачами, например.

– Непонятно, почему во всех этих местах появились люди, которые потом уезжают в центр и мы видим, что они самые яркие.  Для меня сейчас это просто отдалённые районы, в которых сохраняется микроклимат. Этот климат как жвачка растягивается с СССР. Наверное на Кислотных дачах такая же история. Союз там как будто забили гвоздями из магазинов «Магнит», «Пятёрочка» и прочими новшевствами капитализма в России (смеётся). И ещё этот быт. Вчера размышляла над тем, чего мне не хватало в Закамске. Живу и думаю: «Почему я постоянно хочу уехать?» Люди вокруг говорят, что им не хватает кинотеатра и бассейна.  Что такое кинотеатр и бассейн? Это вещи, которые позволяют не уезжать никуда, хоть какая-то культура. Сейчас там, кроме быта, ничего нет. Это печально. И мало у кого происходит диалог с собой.

У некоторых он есть, например, человека, который в фильме говорит про космос. Заместитель главного врача больницы №10 (хосписа) Максим Савинов нас пригласил, стал рассказывать про своё отношение к жизни. Одна женщина говорила, что никто из её знакомых не знает, что она в хосписе. Чувствуется в этом какая-то обида. И даже эта обида говорит о том, что началась какая-то внутренняя работа. А у главных героев фильма есть как раз глубокий диалог с собой. Я вдруг увидела это и охренела — такое вообще может быть здесь? И вот фильм про этих людей.

– С чем это связано. Почему рефлексивное самосознание спит?

– Может потому что всё есть вокруг — еда, школа, детсад напротив. Никуда не нужно спешить. Хотя Закамск оживлённый. Там все ходят, ходят. Непонятно только куда.

– Почему тогда твои герои другие? На них не действует закамский быт?

– В документальном фильме «Красота» (реж. Кристина Кужахметова – прим. автора) была похожая тема: пацан пишет крутые стихи, а вокруг грязь и перекати-поле. И здесь что-то похожее. Не понимаю, откуда у людей берётся это. И почему быт затягивает.

– Это зависит от локации?

– Нет. Одна фраза может меня зацепить и вытащить. Возможно, у парней (Сергей и Андрей) так было. Но они ещё со школы любили писать.

– У тебя не было ощущения, что противопоставлять закамчан людям из центра — простой путь? Нет опасения, что это может выглядеть снобистки?

– Конечно. Но я никого не противопоставляю. У меня есть люди ого-го! И даже в своём быте они уникальны. Есть бабули, которые даже бытом занимаются на благо другим. В фильме просто искусство ради искусства — Закамск ради Закамска.

– А говоря «быт», ты что имеешь в виду?

– Один раз я заходила в какую-то пятиэтажку и в нос мне едкийзапах поджарки из лука с морковью. Я подумала: «Не дай бог я буду делать каждый Новый год одни и те же салаты, и мне никогда не захочется попробовать что-нибудь новое!» Когда не хочешь подумать о чем-то новом, посмотреть на себя с другой стороны.

– После того, как начался этот шум, тебя начали определять студентка ПГНИУ, например. Ты как-то по-новому на себя посмотрела?

– Да нет. Шум ушёл, и я осталась одна с проектом, который нужно закончить. В тот день просто было страшно видеть свою фамилию в новостях. Мне ещё стали писать одноклассники тогда.

– А почему началась такая реакция? «Я снимаю фильм, давайте скинемся мне на камеру» — может звучать абсурдно, но люди откликаются.

– Это старые знакомые Сергея, которые уже переехали в Москву. Один такой человек перевёл 10 тысяч. Большая часть денег — от людей, которые хотят, чтобы в Закамске что-то происходило. У закамчан таких денег нет. Были люди, которые удивлены, что я что-то делаю. Они репостили ссылку на Планету, отправляли видео. Для меня такая поддержка даже важнее денег. В первый день мне особенно важна была моральная поддержка. Это большая борьба со своими страхами. Страшно ещё одной снимать.

– А почему ты не ищешь людей в команду?

– Док лучше снимать одной. Отчасти я не ищу никого, потому даже если у Андрея в комнате снимаю, я уже чувствую себя слоном. Не представляю, что там может появиться ещё человек на съёмках. Всё развалится. Тем более, что они (герои фильма) могут при мне жить. А если больше людей, сама понимаешь.

– Ты еще говорила, что была слепа к эстетике Закамска. Стрёмно говорить «прозрела», но наверняка ты в какой-то момент почувствовала, как что-то поменялось.

– Наверное это общение с людьми натолкнуло меня искать детали. Я помню фото из «Нечайки», где из облупленной краски на стене вырисовывался маяк. Стала искать такие же фото по городу, потом прогулялась по Закамску — красиво. Мне стало красиво! Но это палка о двух концах — с этой красотой не хочется иметь дело. Тяжело так жить. Можно погулять, сфотографировать, но не быть частью — это разваливающаяся красота. Когда цветы вянут — это тоже красиво, но не хочется, чтобы твой дом разрушался.

–Это разрушение можно остановить?

– Эта атмосфера уходит. В советское время там было очень красиво, правда. Пока её по развалинам ещё можно идентифицировать, но сейчас строят дома-коробки, там нет жизни. Дети, которые живут в Закамске, потом уедут, не захотят там жить.

– Ты себя ощущаешь фиксатором уходящей эпохи?

– Чувствую себя фиксатором ситуации. Противоречий, которые видит камера.

– Между чем?

– Словами и действиями, словами и словами. Люди не чувствуют, что они себе противоречат, из таких противоречий и складывается жизнь. Как-то в закамском баре диджей играл greenhoney. Его играют в Америке, Москве и Закамске. А в том клубе чуваки какие-то пьяные за столом сидели тогда. Никто не понял, что грин хани — это «прямая бочка». Кто-то стучит кулаком по столу, а диджей включает грин хани из элитных клубов.


324
0
30 марта 2018
Комментарии


Войти через социальные сети:

№4 (4) декабрь 2014

Интервью с Павлом Печенкиным о фильме "Варлам Шаламов. Опыт юноши", признанном лучшим среди документальных участников на фестивале "Сталкер", репортажи с "Кинопробы" и мастер-класса Любови Мульменко, беседа с критиком журнала "Сеанс" Марией Кувшиновой, рецензии на "Как меня зовут" и "Неизвестный фронт. КУБ против Цеппелина", очерк о новой книге нон-фикш Владимира Киршина и многое другое - читайте в декабрьском выпуске газеты "Субтитры".