A A A






Диана Корсакова, Анастасия Кожевникова

Режиссёр Евгений Григорьев не в первый раз приехал на «Флаэртиану». На сей раз – в качестве председателя жюри студенческого конкурса. В последний день киносмотра он провёл мастер-класс «Будни документалиста», где объявил, что документалистика — на дне. Перед разговором он долго курил, во время него — режиссер Ольга Аверкиева торопила ехать на закрытие фестиваля. Жизнь, в общем. О ней и говорили.

ДК: На своём мастер-классе вы говорили о том, что сейчас есть проблема архивации времени. В чём её главная причина?

ЕГ: Это лень. Вообще анализировать неприятно, потому что тогда человек понимает, что он не классный. Но это делает сильнее. Документальное кино в принципе делает общество сильнее, умнее, мягче. Кино не реализуется без зрителя: если режиссёр его снял, но нет зрителя — тогда это не кино, потому что самое главное в зале происходит, а не на экране. В момент просмотра фильма человека выдирают из его собственного контекста, и он попадает в чужую жизнь, историю, время. Нужно же как-то себе это присвоить — и тогда начинается идентификация либо с одним, либо с другим героем. Если режиссёр хороший, то со всеми. 

ДК: Происходит расширение взгляда?

ЕГ: Я как раз сегодня об этом говорил. Сейчас театр, а не кино документальное в России занимает самое главное место — сохраняет страну, нацию. Пермяки счастливчики, потому что есть Павел Печёнкин (директор «Пермкино», президент «Флаэртианы» – прим. авт.), который всё это придумал, своей жизнью, звонкой монетой оплатил —  тридцать лет он это делает!

АК: Но у него сейчас более оптимистичный настрой, чем у вас.

ЕГ: Он обязан испытывать этот настрой, потому что ведёт за собой людей. Он меня сегодня благословил буквально за этим же столом: «Иди и говори правду». Я пошёл и сказал, как я думаю. Я мог бы прочитать лекцию вдохновляющую, ещё что-нибудь такое... «Нет, скажи правду». Он сам не может этого сказать, за ним огромное количество людей.

АК: Но вы же ещё вице-президент Гильдии неигрового кино и телевидения: за вами тоже большое количество людей.

ЕГ: И этим людям я говорю: «Мы на дне». Когда я был президентом гильдии, я такое говорить не мог, а сейчас могу. 

АК: И что они вам отвечают на это?

ЕГ: Все по-разному. Тяжелее всего мальчикам, потому что у девочек есть мужья. У них большие миры, они прекрасные режиссёры, но чтобы хоть как-то зарабатывать... Видели конкурс студенческий? Даже там — одни девочки. А слово «режиссёр» изначально подразумевает мальчика, который жертвует комфортом, не спит, не бреется... Гендерное разделение — тоже маркер.

ДК: Гендерное разделение играет роль — что ещё?

ЕГ: Талант. Как он рождается — я не знаю. Я постоянно об этом думаю: вот как получается, что один человек талантлив, а другой нет? В чём причина? В образовании, в генах? Это же не имеет отношения к режиму, или к Путину, или к Навальному, или к кому-то ещё... Как это происходит вообще? Я думаю, что из-за биологии в большей степени. Яйцеклетка и сперматозоид родителей соединились — и уже было понятно в тот момент, какого цвета у тебя будут глаза, какие будут губы, и как будут расти зубы. Это же потрясающе. В тот момент было уже понятно, как тебя будет деформировать среда, школа, сосед по парте — биология его будет сильнее или слабее. Ты что хочешь вообще, зачем ты родилась?

ДК: Я?

ЕГ: Да. Вопросы, которые тебе зеркало задаёт. Не я.

ДК: Если хотя бы попробовать ответить, то... Тебе или себе?

ЕГ: Себе, конечно. Я же зеркало.

ДК: (задумалась)

ЕГ: О, как страшно. Смотри, как ты задумалась.

ДК: Если говорить о том, с чего всё началось... Когда мне было три года, я приехала к бабушке. Июнь. Утро. Я стояла с папой на балконе, и он вдруг сказал: «А когда я здесь стоял лет семи, тоже летом, бабушка с дедушкой тогда накрывали стол в гостиной, мама с папой готовили на кухне — а я так посмотрел на шелестящую листву вокруг балкона и подумал, что так будет всегда». Он это сказал и ушёл в комнату, а я вдруг замерла в том же мельтешащем облаке листвы и попыталась понять, как-то почувствовать, что значит — всегда. И то, с чего всё началось — это, наверное, попытка понять, что такое пространство, время… Сначала умом, потом больше чувством…

ЕГ: Смотри, в течение двух минут — совершенно бессвязная речь. Это и есть кино, смысл дока. Если ты в зале начинаешь смотреть в себя, вспоминать детство, то я победил. И даже не победил, а создал контакт, что-то сделал невидимое, что не умрёт. Это как Wi-Fiили голос, который сейчас туда пишется (показывает на диктофон).

«Я, маленький, помню, лежу на балконе в коляске и вижу все это, на мне узкий шарф»

ДК: В какой момент ты смог это для себя сформулировать? В чём суть этого контакта?

ЕГ: Я это чувствовал не однажды, а несколько раз. Просто возраст очень важен, потому что он означает количество пережитых событий. Ты же приходишь в мир на балконе: июль, и папа — и не знаешь, что дальше будет. А дальше — любовь, предательство, трудности, наркотики, первый раз блюешь в унитаз или что-нибудь там еще… Все это проходили. У меня была совсем жуткая история в детстве: моего папу убил человек и не сел в тюрьму. Я с ним ходил по одним улицам семь лет. А знал, что он убил, уже на следующий день: в деревне всё узнают сразу на следующий день. Деревня потом сама его убила, убийцу папы. Но не в этом суть. Я же не знал об этом, когда трехлетним стоял на балконе, только у меня была другое — узор из конденсата между двумя стеклами. И они были абсолютно фантастические. Я, маленький, помню, лежу на балконе в коляске и вижу всё это, на мне узкий шарф. Это моё первое воспоминание. У тебя — июль, а у меня — зима. И у каждого человека такое воспоминание есть. Я забыл вопрос.

ДК: Что главное, без чего фильм не будет фильмом?

ЕГ: Главного нет. Всё главное. Контакт со зрителем — только цель. И даже если её не достигнуть, всё остальное не становится бессмысленным. Просто не получилось. Так бывает. Например, с фильмом «Про рок» я достиг этого, а с фильмом «В ожидании варваров» — нет. Но это путь, хороший путь. Я счастлив, что снял плохую картину на пленку, потому что сейчас благодаря ей у Кирилла Серебренникова в фильме снимал на пленку. Может, для этого этот mistake нужен был? Я не знаю. Цель важна, но путь самоценен. Даже если ты облажался, должен быть человек, который просто обнимет после финальных титров и скажет: «Ну, не получилось. Я тебя все равно люблю». Не обязательно женщина. Меня так обнимает, например, Сережа Бобунец: «Не расстраивайся, у меня тоже не все песни хорошие». Нужно ошибаться! Нужно быть классным, что-то делать. Нужно ошибаться, чтобы не получалось, не спать — это жизнь наша с вами. Другой не будет! И пока ты выбираешь себе выгодную партию, можно стать старой девой. Ошибись пару раз.

АК: То, о чём вы говорите, можно перенести на российское кино?

ЕГ: Я вообще не понимаю, что такое российское кино. Что это такое? Нет его. Мы живём лет 20 уже на большом шаре: если на радиостанции хочешь встать со своей песней между Миком Джаггером и Мадонной — это глобальный мир. Нет никакой России, нет никакой Перми — есть глобальный большой мир. Маленький шарик, который летит вокруг солнца. Нет этого всего — это все наше рептильное сознание, что мы в какой-то стране живем. Нет никаких границ. Первое, что подарил нам современный мир — глобальность. Это прекрасно и тяжело, очень ответственно, потому что ты должен быть понятен, как минимум. Мы глобальны, так получилось.

ДК: У тебя всегда было такое самоощущение?

ЕГ: Я родился так. Первое воспоминание про узоры, а второе — кадр. Вот пролог к нему: я лежу весь обмотанный волосатым шарфом на санках, ноги вытянуты, потому что так зачем-то было нужно. Я хотел поджать ноги, ведь так теплее, но надо было вытянуть. Я еду, волосы от шарфа лезут в глаза, папа с мамой ругаются — и раз, санки так опрокидываются. Они идут дальше, меня забыли — и санки в кадр въезжают. Я в сугробе лежу и думаю: «Когда вы вернетесь?» Самое странное, что я помню мамину реплику папе. Я видел, что они ругаются, но при этом безумно любят друг друга. И это противоречие: ты в снегу, санки едут, мама с папой любят друг друга и ругаются… Мир не совершенен. Да, мне было три.

ДК: Чем для тебя стал твой первый фильм?

ЕГ: Да мы просто хулиганили. Я никогда не думал, что буду режиссёром неигрового кино.

Ольга Аверкиева: Мне кажется, вообще ни один режиссёр неигрового кино никогда так не думал. Очень сложно представить такого ребёнка.

ЕГ: Тогда мы просто хотели делать что-то с Артёмом: наворованные кассеты, одолженная у пресс-секретаря мэра города камера, отложенные на холодильник в семье Артема деньги, машина «Ока», которую друг попросил у друга. Это была эмоция. Наверное, очень похоже на влечение, которое не можешь себе объяснить. Нет вопросов: «Почему я хочу? Зачем я хочу?» Просто хочу и всё — прямо перекрывает.

«Красота банализирована»

АК: В глобальном мире меняется не только коммуникация людей, но и их восприятие реальности. Как это влияет на визуальное восприятие зрителей?

ЕГ: За 20 лет человечество прошло огромный путь. Вот Нанук (показывает на кадр из фильма «Нанук с Севера» Роберта Флаэрти»), у которого нет телефона и интернета. В друзьях у него — человек семь. А у меня в «Фейсбуке» — почти пять тысяч. Нас взорвало то, что произошло с миром за последние 20 лет. Мы родились в исторический момент. Нужно это понимать каждую секунду: когда стоите в очереди, играете с ребёнком — теперь люди глобальны.

АК: Всё-таки как это влияет на визуальное восприятие?

ЕГ: Красота банализирована, ей никого не удивишь.

Ольга Аверкиева: Возможно ли сегодня удивить вообще чем-то?

ЕГ: Я нашёл ответ, зачем удивлять: нужно быть полезным. Польза — ключ. Если ты не полезен кому-то, тогда зачем ты это делаешь? Чтобы денег заработать? Легче заработать на продаже семечек, чем на документалистике: конкуренция возросла, зритель устаёт, он привык, что можно видео на айфоне поставить на паузу и в туалет сходить. И это сильно влияет на режиссуру. Она есть не что иное, как управление вниманием. А документалисты часто путают режиссёра и автора. Управлять вниманием должен режиссёр, высказываться —  автор. Когда внутри меня автор хочет что-то сказать, режиссёр говорит: «Долго!» Никто этот диалог не ведёт с собой. Мы попали в очень тяжёлую ситуацию и должны конкурировать за глаза зрителя.

Ольга Аверкиева: Не только между собой причём.

ЕГ: Даже с твоим телефоном. Если во время фильма отвлечётесь на 40 секунд, то я проиграл битву за глаза.

АК: Действительно ли проиграли? Ведь это же следствие глобальности мира: много задач, каналов информации. Нужно одновременно что-то смотреть и отвечать на сообщения, например.

ЕГ: Мне как-то задавали похожий вопрос, я на него жёстко ответил. Готовы? Будете заниматься любовью с человеком, который ест при этом бутерброд?

АК: Нет.

ЕГ: Я не готов, чтобы вы смотрели моё кино и отвечали своему парню. Нужно, чтобы люди, выходя из кинозала, говорили: «Как мне нужно было это кино, какое оно полезное».

ДК: Говоря о специфике времени, в котором мы живём: очевидно, что люди как часть истории, создают её сами. Но еще недавно я слышала много разговоров о том, что у многих нет ощущения времени, включенности в историю...

ЕГ: Нам технологиями ударили по голове. Похмелье придёт в 30-х годах. Ждите его. А пока мы растерялись, и это нормально. Мы не плохие, просто напридумывали всяких штук... Я купил маме айфон, и у неё началась настоящая зависимость — нужно постоянно проверять свои соцсети. Это наркотик.

ДК: На чём они ловят?

ЕГ: Люди «живут», они каждую секунду на связи... Не нужно быть каждую секунду на связи. Иногда нужно побыть вообще без связей пару недель. Мы с одиночеством не умеем обращаться. Соцсети отняли его у нас. Ведь это же страшно понимать, что я один в этом мире —  сразу «Привет, как дела?»

ДК: И сложно перешагнуть это страх…

ЕГ: Картину «Про рок» мы сделали с монтажёром Костей Анисимовым вдвоём, когда остались без связи (есть на земле русской ещё такие места), с материалом в избе. Мы одиноки, никто не поможет. И это были самые волшебные дни работы над этой картиной. Одиночество нужно уметь ценить. Это наше самое главное достояние.

ДК: Был такой этап, когда ты не заходил за эту грань страха? Как человек, у которого возникает страх одиночества, и он не идёт дальше.

ЕГ: Я каждый день это испытываю.

АК: Нужно себя дисциплинировать и перешагивать через этот страх?

ЕГ: Нужно осознавать его. Когда осознаёшь, делаешь выбор. Очень важно нести ответственность за свою жизнь. Это такое удовольствие. Себя отделить от всего — это работа. Мне кажется, нужно отделять себя и от любимого человека: невозможно слиться и прожить всю жизнь, не понимая, где и чья индивидуальная траектория. А когда отделишь себя — можно любоваться.

«Странно же стареть в прямом эфире»

АК: На мастер-классе вы говорили, что утром проснулись и отправились смотреть на людей вокруг. Что вы увидели?

ЕГ: Озабоченность. Нет беспечных людей совсем. А беспечность же хорошая вещь.

Ольга Аверкиева: А в Москве беспечные есть?

ЕГ: Нет, озабоченность везде.

ДК: Из-за чего?

ЕГ: Непонятно, куда деть свою жизнь.

АК: Куда вы собираетесь деть? Говорили, что хотите поехать в кругосветное путешествие.

ЕГ: Я постоянно над этим думаю. Нужно заработать много денег и забрать семью в путешествие. Я хочу, чтобы мой сын открыл мир раньше меня, чтобы мы вместе его открывали.

АК: Сейчас ему 10 лет. Когда у него появится вопрос, куда деть свою жизнь, что вы скажете?

ЕГ: Я ему не помогу. Только могу сказать: «Дорогой мой мальчик, я буду тебя любить до последней минуты моей жизни».

ДК: Есть ещё интересный момент. Почему вы отчислились с четвертого курса журналистики?

ЕГ: Странно же стареть в прямом эфире. Я понимал, что впереди. Журналистики нет. Классные люди, которые писали в хорошие журналы, теперь не могут найти себе работу. Люди, которым интересна действительность, никому не нужны, потому что они ничего не продают. 


368
0
30 октября 2017
Комментарии


Войти через социальные сети:

№4 (4) декабрь 2014

Интервью с Павлом Печенкиным о фильме "Варлам Шаламов. Опыт юноши", признанном лучшим среди документальных участников на фестивале "Сталкер", репортажи с "Кинопробы" и мастер-класса Любови Мульменко, беседа с критиком журнала "Сеанс" Марией Кувшиновой, рецензии на "Как меня зовут" и "Неизвестный фронт. КУБ против Цеппелина", очерк о новой книге нон-фикш Владимира Киршина и многое другое - читайте в декабрьском выпуске газеты "Субтитры".