A A A






Анастасия Москвитина

В начале февраля в российский прокат вышел сиквел одного из самых известных фильмов ужасов «Звонок», и любители пощекотать себе нервы собрали ему неплохую кассу. Прошлый год стал юбилейным для хоррор-индустрии — прошло ровно 120 лет со дня выхода первого фильма ужасов «Замок Дьявола» Жоржа Мельеса. Как за это время менялось искусство хоррора? Чем можно напугать современного зрителя и почему мы боимся? Об этом «Субтитрам» рассказала преподаватель философии Пермского классического университета и сооснователь издательства Hyle Press Яна Цырлина.

- Индустрия ужасов развивается уже более ста лет. Возможно ли, что однажды не найдутся новые механизмы для наведения страха на человека?

- Я думаю, что фильмы ужасов - это механизм проявления отношений между человеком и реальностью. Почти с самого начала какая-то фаза этих отношений  была представлена в фильмах ужасов. Например, в немецком экспрессионизме – это тема психологического страха оказаться кем-то другим, иными словами субъективного понимания ужасного. У зрителей часто возникали впечатления, что их «Я» отчуждено в другом, оно «не у себя дома». Об этом «Руки Орлака», «Пражский студент»  и другие картины. В 50-х появляется страх перед технологиями, странными существами из иных миров: на экраны выходят «Похитители тел», «Нечто из другого мира». Перелом происходит в 60-е, когда жуткое становится не субъективным, но чем-то, что существует вне нашего контроля, вне нашего представления о привычном или непривычном. Мы можем войти в пространство этого жуткого и даже исчезнуть в нем (работы Полански, Антониони  и т.д.). Если мы переживем все это, появятся, наверное, какие-то другие формы выхода к этой реальности.

- В начале прошлого века кино появилось как совершенно новое искусство, ориентированное на совершенно новые задачи. Есть ли у фильмов ужасов свои специфические задачи? 

- Фильмы ужасов сразу начинают выполнять свою исключительную функцию – говорить о травме реального (не удивительно, что сейчас одним из оснований теории кино являются книги Жака Лакана). Ужас, который хотелось бы приручить, сделать из него человеческого двойника, маньяка, монстра или сумасшедшего ученого, прорывается сквозь сексуальные перверсии и садистические наклонности современной культуры, говорит о своей независимости и первородстве по отношению к ним. Ужас соответствует открытию реального, и ничто так не помогает этому как кино –  новое искусство, которое берет на себя роль открытия совершенно новой, скрытой реальности. Фильм ужасов, с одной стороны, имитирует эту реальность – так появляются знакомые, повторяющиеся сюжеты о маньяках и монстрах. С другой стороны, завершает и дополняет ее, то есть завершает то, что наш человеческий взгляд не в состоянии увидеть. Или открывает те тревожные состояния, которые мы распознаем только при столкновении с фильмом.  Хоррор раскрывает нечто, что само по себе оставалось бы незамеченным, нетронутым, бессознательным. Может быть, к лучшему. Вальтер Беньямин пишет о камере, которая проникает в микромир и делает его видимым для глаза. В случае фильмов ужасов камера может представить нечто, что превышает возможности нашего повседневного опыта. Можно сказать, что в фильмах ужасов главное – это механизм открытия в нас особого чувства, особого переживания и понимания. И это значимо больше, чем сюжет или повторяющиеся герои фильмов ужасов.

- На какие задачи ориентированы фильмы-пародии на ужасы?
 
- Если говорить о фильмах вроде «Очень страшное кино», то это явление скорее говорит о кризисе самого жанра хоррора. Если говорить о «Хижине в лесу», то это свидетельство того, что за повседневным ужасом и стереотипностью «бытового хоррора», пародийностью постмодернисткой культуры можно рассмотреть неустранимость старой проблемы непредставимого, Того, что превышает наши возможности понимания, которая до их пор открыта, и, возможно, вновь представит нам возможность пережить гнев архаических богов.

- Первый российский фильм ужасов «Вий» появился спустя 10 лет первого в мире фильма ужасов Жоржа Мельеса. В чем особенность пути развития российских фильмов ужасов?

- Здесь может быть ряд предположений. Во-первых, в западной культуре (или в японской, где вся жизнь проходит под пристальным взглядом демонов) существовал целый культурный слой, отсылающий к такому пониманию ужасного, которое мы используем и сегодня. Шеллинг формулирует понятие жуткого как «то, что должно быть сокрыто, держаться в тайне, но, тем не менее, выходит на свет». Мери Шелли написала «Франкенштейна», существовала «готическая» литература и т.д. В романтической культуре ужас понимался как предел прекрасного, как невозможный пик удовольствия, выраженный в смерти, поэтому  попытки представить этот опыт ужасного в кино были логичными. В России этот непреодолимый и притягательный ужас, сладострастие смерти раскрылся, как мне кажется, в культуре Серебряного века, хотя уже у Толстого тема телесной любви ассоциировалась со смертью.  Наверное, не стоит нагружать эти ранние фильмы всей концептуальной мощью той ситуации, которая сформировалась вокруг хоррора сегодня.

- А в чем тогда различие?
 
- Это были просто диковинные  движущиеся картинки «В полночь на кладбище», «Русалка», «Вий». Ужас появляется при сломе культуры. В немецком экспрессионизме – это уже вполне проявившаяся  жуть (выражаясь словами Фрейда), связанная с ужасом технического масштабного уничтожения себе подобных во время Первой мировой войны, расколотостью «Я» и прочими причинами. Если говорить об особенностях российской ситуации, то мне кажется, что победивший у нас в стране соцреализм определил ужас как то, что существует вне границ лучшего в мире государства. Поэтому долгое время он был представлен демоническим пантеоном различных вредителей и шпионов – то есть сил зла, которые пробирались из тьмы потустороннего мира и пытались творить зло. В 60-70 годы ХХ века появляется тема космоса и немногие фильмы, которые повторяют один и тот же сюжет: на каких-то планетах существует что-то нехорошее, враждебное, и наш долг – как-то это исправить. Лучшим советским фильмом ужасов  для меня остается «Господин оформитель», наверное, единственный, сделанный на русском культурном материале. Это очень аутентичный фильм. Чтобы получился, например, «Холодный фронт» (фильм режиссёра Романа Волобуева, вышел на экран в 2015 году – прим. ред), режиссеру пришлось перевезти своих героев во Францию. Возможно, ужас, который обитает у нас в России, слишком вписан в ход нашей истории. Можно снять «Парк Юрского периода», а можно «Список Шиндлера». На мой взгляд, очевидно, какой фильм будет ужаснее (если, конечно, их можно сравнивать, не хочу показаться циничной).

- Часто сравнивая фильмы ужасов и психологические триллеры, говорят об их сходстве. В чем все-таки их главное отличие?

- В фильмах ужасов мы попадаем в ситуацию, которую не можем контролировать (даже, если в конце фильма герои расправляются с монстром или психа увозит подоспевшая бригада врачей). Эта реальность незнакома нам и изначально не является нашей, то есть мы сталкиваемся с чем-то, что воспринимается, прежде всего, через страх непонимания, чуждости, отвращение (о чем, например, хорошо рассказал Роман Полански), удовольствие возникает именно из этих неприятных ощущений. В триллерах и психологических драмах зритель переживает напряжение от ситуации, которая в принципе может произойти завтра или послезавтра. Эмоции, которые он испытывает, – прямые. При просмотре не возникает механизм перехода от отвращения к удовольствию.

- Не все люди получают удовольствие от ужасного. С чем это связано?

- Это сложный вопрос, если подходить к нему серьезно. Мне кажется, что ужасное в случае фильма – это не объект для  какой-то чувственности, а, скорее, разрыв этой чувственности. Я хочу сказать, что ужасное не принадлежит человеку, а является чем-то другим, при столкновении с чем, человек испытывает некоторую травму. Лиотар хорошо пишет об этом, когда говорит, что такое столкновение ставит человека перед лицом того, что он не может каким-то образом определить реальность, и более того он не может полностью понимать свою (кажущуюся ему очевидной) самость. Поэтому с просмотром фильмов ужасов может справиться не каждый (если, конечно, это те фильмы ужасов, которые являются проблемой, а не сладкой ватой).

- Можно ли и стоит ли «научить» себя смотреть фильмы ужасов?

- Американская исследовательница  - Кэрол Дж. Кловер  сформулировала «парадокс ужаса». Характерной чертой фильмов ужасов является то, что эмоции, которые они вызывают у своих зрителей, находятся как бы вне удовольствия: страх и отвращение; но зрителям нравится фильмы ужасов именно потому, что они что-то раскрывают в них, какие-то бессознательные переживания. Это как в фильме «Мир Дикого запада». Многие авторы, например, Робин Вуд, предполагают, что такие фильмы – механизм для проявления странных, бессознательных, вытесняемых желаний, который работает только при непосредственном контакте с этим непредставимым в реальности ужасом. Другими словами, мы переживаем катарсис или даже нечто вроде снятия сексуального напряжения. Согласитесь, что все это кажется радикальным и для многих входит в противоречие с определенными социальными установками или нормами. Для меня во всех этих подходах важно, что удовольствие, которое мы переживаем во время просмотра фильма ужасов – это именно механизм, процесс, трансформация. Не стоит понимать удовольствие как некий отдельный объект.


1762
0
13 февраля 2017
Комментарии


Войти через социальные сети:

№4 (4) декабрь 2014

Интервью с Павлом Печенкиным о фильме "Варлам Шаламов. Опыт юноши", признанном лучшим среди документальных участников на фестивале "Сталкер", репортажи с "Кинопробы" и мастер-класса Любови Мульменко, беседа с критиком журнала "Сеанс" Марией Кувшиновой, рецензии на "Как меня зовут" и "Неизвестный фронт. КУБ против Цеппелина", очерк о новой книге нон-фикш Владимира Киршина и многое другое - читайте в декабрьском выпуске газеты "Субтитры".