A A A






Беседу вели Диана Корсакова и Анастасия Кожевникова

Жизни Эдуарда Дубровского точно хватило бы на 1000 и 1 историю. По его сценариям снято больше 200 документальных фильмов, он автор единственной российской книги о драматургии неигрового кино «Остановись, мгновение». Мы дважды встретились с Эдуардом Александровичем на фестивале «Флаэртиана», но нам удалось узнать лишь несколько истории из его биографии. «Субтитры» публикуют первую часть разговора с известным российским сценаристом.

- Во время мастер-класса на фестивале вы говорили, что сейчас проблемных фильмов становится меньше. С чем еще это связано, кроме как с боязнью быть наказанным?

- Это внутренняя цензура. Иногда даже интуитивная. Несмотря на внешнее спокойствие, человек чувствует: что-то не так в окружающей среде. Есть такой биологический эксперимент: стайке рыбок увеличивали корм, и они начинали больше размножаться, а потом, когда им каждый день потихоньку стали уменьшать корм, — рыбы все меньше метали икру. В конце концов, они перестали размножаться. Это чисто животное состояние. Люди, конечно, намного сложнее, но обществу также свойственно чувствовать приближение «чего-то», очень опасного.

- В основе, страх?

- Конечно, страх. Но сейчас он еще абстрактный, хотя и распространяется, как огонь в сухом лесу. Мне очень понравилась статья Александра Рубцова «Разворот над Атлантидой» в «Новой газете». В ней он писал, что мы возвращаемся к архаике, которая основана на давно ушедших понятиях, в том числе и на страхе. Возникает ощущение, что косность, примитивизм побеждает, модернизм постепенно сужается, страна снова попадает в застой.

Людей, готовых к переменам в стране, максимум 20-30 процентов. Может и меньше? А остальные спокойно воспринимают прошлое. С удовольствием возвращаются в него. Тем более что власть убеждает: пора вернуть прежние мифы. Даже законы, принятые Государственной Думой, начинают напоминать советские. Так ведь можно довести страх до абсурда и насилия.

- Чего вы боялись в молодости?

- К счастью, я застал уже «вегетарианскую стадию» социализма. Только что освободили политзаключенных, многих реабилитировали. Началась «оттепель», смягчилась цензура, произошли послабления во всех областях бытия. Мы еще ничего не знали о том, какое количество невинных людей было арестовано и уничтожено в лагерях и тюрьмах. А я был романтиком, социализм любил, верил во все иллюзии и утопии. Например, плакал, после смерти Сталина, когда в школе стоял в почетном карауле у бюста вождя. Весь наш класс переживал, как мы будем жить без Сталина?

Где-то наверху шла борьба за власть, но появилась первая отдушина – комсомольский призыв на стройки коммунизма. Добровольцы ринулись в Сибирь и на Север. Мы верили в светлое будущее. И я не исключение: мечтал попасть на строительство Братской ГЭС, но путевок не хватило, такой был порыв! В райкоме комсомола остались только путевки в Магаданскую область, на добычу золота. Это звучало красиво, но и пугало - уж больно жуткие слухи ходили о Колыме. К тому времени я уже поработал полгода в Донбассе на угольной шахте. Убедился, что справлюсь с любыми трудностями. И решил – еду! Получил подъемные, купил теплые вещи, настоящие кожаные сапоги и… охотничье ружье, двустволку.

Эшелон с добровольцами шел из Москвы до Находки десять суток, потом нас повезли на старом корабле «Азия» по Охотскому морю. И, наконец, в одно прекрасное утро впереди замаячил знаменитый «Нагаевский порт», ворота в «столицу Колымского края». Главная улица Магадана выглядела не хуже, чем в больших городах. Каменные пяти-шестиэтажные дома, продуманная архитектура, светло-розовая окраска стен. Тротуары отделены от домов зелеными елями и пихтами. Красота! Их строили пленные японцы.

Но мы недолго любовались городом. Нас ожидал золотой рудник имени Матросова, в далеком Тенькинском районе. Часов пятнадцать мы ехали по колымской трассе с остановками на еду и чай в каких-то мрачных столовых, где подавали темную лапшу с китайской сладкой тушенкой.

Еще было светло, когда автобус повернул с трассы куда-то в сторону, миновал один поселок, другой и вскоре затормозил. Водитель открыл обе двери, и в эту минуту грянул духовой оркестр. Когда боевой марш утих, какой-то низенький, одетый в бурки и белую овчинную дубленку, сказал короткую речь. Смысл ее был в том, что мы – надежда новой Колымы!

Я оглянулся, нас окружали тронутые первым снегом голые сопки, между ними темным прямоугольником выделялся шахтный копер. Чуть подальше виднелась зона с несколькими бараками, на вышках стояли охранники. Однако человек в белой дубленке (оказалось, сам начальник рудника) повел нас в отдельный барак, окрашенный в синий яркий цвет, показал жилые комнаты на 5-6 человек, умывальники, отдельное помещение для рабочей одежды. Добавил улыбаясь: «И никакой колючки. Сюда освобожденных блатных не селим. Только интеллигенцию».

Когда мы ближе познакомились с обитателями этого барака, оказалось, что начальник рудника не шутил: там жили бывшие «политические» - врачи, профессора, писатели, инженеры и даже один скрипач. Кто-то работал на руднике, кто-то на обогатительной фабрике. Им некуда было возвращаться после освобождения. За 10-15 лет лагерной жизни на Колыме они потеряли семьи, жены после арестов отказались от мужей или сами погибли в лагерях, дети выросли в детских домах, а квартиры давно конфисковали. Их рассказы быстро избавили меня от иллюзий по поводу «первой в мире страны рабочих и крестьян».

- Что заставило вас выбрать такой странный путь - идти в шахтеры после школы?

- С десяти лет я влюбился в литературу. Прочел все, что можно в самой большой библиотеке Киева – украинскую, русскую и зарубежную классику. Стал мечтать о писательской профессии. Личным примером для меня были два писателя – Джек Лондон и Максим Горький. Я решил пойти их путем – испробовать разные профессии, странствовать, искать материал для собственных сочинений. Так по своей воле я очутился сначала в Донбассе, на шахте, а потом – на Колыме. Проработал на руднике всю зиму, месяц пожил в долине Кулу (местный полюс холода - до 50 градусов ) - грузил крепежный лес для рудника, весной получил лицензию на старательскую добычу золота на одном из окрестных ручьев. Раньше там прошла драга, но в старых отвалах можно было намыть крохи драгоценного металла. Бывший скрипач, а в то время плотник на руднике, подарил мне лоток, показал, как с ним обращаться. Я стал свободным старателем и чувствовал себя, как Смок Белью из рассказов Джека Лондона. В июне стояли белые ночи, больше месяца я ходил далеко за сопки, копал отвалы, промывал грунт. Спать не хотелось. Я написал очерк о жизни добровольцев на руднике и отослал в областную газету. Вскоре пришло письмо из Магадана: мне сообщили, что очерк будет опубликован в двух номерах. В конце письма была приписка: согласен ли я работать литературным сотрудником в новой молодежной газете? Я был вне себя от счастья. Вот он, поворот судьбы! Мои старательские успехи едва кормили, я ждал «фарта», как говорили опытные старатели, но так и не дождался. Денег, накопленных от сдачи золота в кассу рудника, хватило, чтобы заплатить за автобус и уехать в Магадан.

Я стал корреспондентом газеты «Магаданский комсомолец». Эти четыре года в редакции этой газеты – лучшее время моей жизни. Я побывал в самых глухих местах Колымы, объехал всю Чукотку на собаках, на оленях, плавал с местными китобоями в Охотском море. Издал небольшую книжку своих очерков «Теплая земля».

- Почему вы сразу не поехали в Москву?

- Здесь в Магадане у меня были друзья, коллеги, интересная жизнь. Через два с половиной года мне полагался северный отпуск. Целых шесть месяцев! Куда тратить столько свободного времени? Я съездил на Украину, в Киев, к маме, потом в Грузию. В Москве отдал свои работы (очерки и рассказы) на творческий конкурс в Литературный институт. Их приняли, осталось только сдать экзамены – и мечта о писательстве вот-вот должна была осуществиться. Но все полетело кувырком. Неудачная влюбленность все перечеркнула… Я не стал сдавать экзамены. Отпускные деньги закончились. Я отправился бродить по России.

Когда наступила зима, я приехал в Алушту и устроился кочегаром в санатории (день работаешь, два свободен). Стал готовиться к экзаменам на сценарный факультет Всесоюзного Государственного института кинематографии (ВГИКа). Меня пугали – поступить туда невозможно, даже после творческого конкурса остается 30 человек на место! А мест всего-то 13. Но случилось чудо – я поступил.

- К тому времени вы были очеркистом, пробовали писать рассказы и повести. Печатались в журнале «Смена». Почему вы вдруг решили стать драматургом?

- Кино меня соблазнило. Яркие, интереснейшие фильмы выходили на экраны страны. Ну как тут не повернуть в сторону кинематографа? И потом, дело, наверное, еще и в характере. Я любил путешествовать – больше действовать, чем сидеть за столом. А писатель должен иметь свинцовый зад и невероятное упорство. Я этого в себе не ощутил.

Продолжение следует.

4261
0
3 ноября 2015
Комментарии


Войти через социальные сети:

№4 (4) декабрь 2014

Интервью с Павлом Печенкиным о фильме "Варлам Шаламов. Опыт юноши", признанном лучшим среди документальных участников на фестивале "Сталкер", репортажи с "Кинопробы" и мастер-класса Любови Мульменко, беседа с критиком журнала "Сеанс" Марией Кувшиновой, рецензии на "Как меня зовут" и "Неизвестный фронт. КУБ против Цеппелина", очерк о новой книге нон-фикш Владимира Киршина и многое другое - читайте в декабрьском выпуске газеты "Субтитры".